Противопоставление Маркса Веберу — давний излюбленный приём теоретиков, или, точнее, Вебер был любимой дубиной для побивания марксистов: Маркс — упрощенец [примитивизатор], сводящий всё к экономике; у Вебера более сложное понимание множественности причин, автономии идеологии и политики; марксов взгляд на историю телеологичен и европоцентричен, подход Вебера лучше сочетается с разнообразием, сложностью человеческой культуры и исторических моделей. Вебер — более серьёзный обществовед и историк, поскольку там, где Маркс слишком схематично сводит всю сложность культуры и истории к единой причине и однолинейному историческому процессу, веберовский метод «идеальных типов» учитывает сложность явлений и многообразие факторов, даже если подвергает их некой систематизации.
Но так ли это? Или знаки нужно поменять местами? Ниже я покажу, что это Вебер, а не Маркс смотрел на мир сквозь призму однолинейного, телеологического и европоцентричного подхода к истории, и что Маркс сделал больше других западных мыслителей для ниспровержения такого подхода. Вебер вовсе не позволил общественной науке преодолеть провозглашённые недостатки марксистского детерминизма, но вернулся к домарксистской телеологии, согласно которой вся история есть стремление к капитализму (пусть периодически, даже слишком часто, задерживаемое), где все исторические перипетии — лишь шаги на пути к этому конечному пункту назначения, а формы общественного устройства различаются лишь тем, в какой мере они облегчают или затрудняют этот путь.
Идея прогресса, которую обычно связывают с Просвещением, состоит из двух различных, но переплетающихся линий мысли. С одной стороны, существовали различные представления о культурном и политическом совершенствовании человека — развитии разума и свободы. С другой стороны, имелся своеобразный материалистический взгляд, который представлял историю в виде стадийного развития «способов существования» и, в частности, созревания «рыночного общества» — последней и совершеннейшей стадии. Эти линии были связаны идеей технического прогресса, согласно которой развитие человеческого разума выражалось в совершенствовании способов обеспечения материального существования — не только в улучшении орудий производства, но, прежде всего, во всё более сложном разделении труда: между городом и деревней, между различными ремёслами и наконец внутри отдельной мастерской. Эти материальные улучшения сопровождались в области культуры ростом рациональности и исчезновением предрассудков, а в области политики — развитием свобод.
По мере выработки идеи прогресса, проявлялись определённые исходные положения, в частности то, что семена «рыночного общества» были заложены уже в начале истории — в самой человеческой природе. И дело было не просто в том, что, по выражению Адама Смита, стремление «к мене, торговле, к обмену одного предмета на другой» глубоко укоренено в человеческой природе, а в том, что современные имущественные отношения, которые ныне называются капиталистическими, уходят корнями в самые первобытные отношения обмена между рационально преследующими собственный интерес производителями, которые всё более узко специализировались по мере развития разделения труда, что и подталкивало процесс экономического развития. Иными словами, капитализм представлялся попросту вызреванием торговли и разделения труда в ходе этого естественного роста.
Характерным следствием этой посылки стало то, что европейский феодализм стал представляться разрывом, противоестественным нарушением органичного развития рыночного общества, которое уже было установлено в древнем Средиземноморье, но оказалось подорвано извне нашествиями варваров. «Тёмные века» стали отступлением назад, как в материальном смысле, поскольку хозяйство вернулось к натуральному состоянию, так и в культурном, поскольку разум древних снова отступил перед темнотой и мракобесием. Экономическое развитие было остановлено, сковано политическим паразитизмом помещичьей власти. Но с восстановлением правопорядка и по мере роста городов препятствия для торговой деятельности снова были устранены, человеческая природа снова получила свободу, и естественный ход истории продолжился.
До Французской революции не было вполне ясно, что главным проводником этого прогресса является буржуазия — городской класс торговцев и фабрикантов. Британским мыслителям вроде Адама Смита или Дэвида Юма, наблюдавшим английский аграрный капитализм, этот процесс представлялся более обоюдным: законы рыночного общества находили опору как в деревне, так и в городе, поскольку старая аристократия давала дорогу более предприимчивым землепользователям, превращавшим её землю в источник дохода. По мере того, как оживление рынка побуждало предприимчивых лендлордов перестраивать сельское хозяйство, они, в свою очередь, способствовали развитию городов и торговли и улучшали позиции «людей среднего чина». Но благодаря опыту Франции, где не было аграрного капитализма, зато была острее политическая борьба буржуазии, прогресс стал более или менее однозначно считаться делом буржуазии в противовес откровенно косной аристократии. Противоречия между этими двумя классами и представляемыми ими двумя различными типами собственности — праздной, живущей на ренту аристократией и производительной, прогрессивной буржуазией — были объявлены основой исторического движения.
В результате было выработано описание экономического развития, отталкивавшееся от явления, которое как раз требовалось объяснить. Сам ход развития современного капитализма, чьи законы — стремление к конкуренции и наращиванию прибыли, подчинение производства самовозрастанию капитала, вечно усиливающаяся потребность в повышении производительности труда с помощью техники — отличали его от предыдущих форм общественного устройства, воспринимался просто как естественное продолжение векового опыта, созревание побуждений, уже заложенных в самых первых актах обмена, то есть в самой природе «homo economicus». Так что требовалось не объяснение небывалого исторического события, а простое описание препятствий и их устранения. Предоставленная себе и направляемая разумом корысть создаёт капитализм. Иными словами, существование капитализма стало объяснением его появления.
Поначалу Маркс двигался в русле этой традиции. В его ранних описаниях истории присутствует много сходных утверждений о существовании зачатков капитализма в античности и их уничтожении внешними силами, а также, конечно, о буржуазии как проводнике прогресса. Он так же использовал само существование капитализма в качестве объяснения его возникновения: зачатки капитализма содержались «в порах феодализма» и освободились, разбив «оковы» феодального общества.
Но где-то в период между написанием «Немецкой идеологии» и «Капитала» произошёл резкий переворот во взглядах Маркса, и главной вехой этого переворота стал «Очерк критики политической экономии». Маркс уже не хотел просто принимать то, что требовалось объяснить. Он всё более уверенно настаивает на особенности капитализма и его движущих сил, и это обязывало его признать, что это особое явление нельзя просто принимать как данность. Отличительная черта капитализма, его конкурентная гонка накопления посредством повышения производительности труда, не походила на вековую логику получения рыночной прибыли, и законы капитализма невозможно было приписать всей предшествующей истории. Хотя Маркс так и не проработал до конца эти исторические посылки, некоторые выводы из них присутствуют в «Очерке», который содержит наиболее последовательное рассмотрение докапиталистических обществ, и где Маркс предпринимает попытку объяснить превращение докапиталистических отношений собственности в капиталистические, отказавшись от мысли об изначальном существовании капитализма. Содержатся эти идеи и в «Капитале», особенно там, где идёт речь о «так называемом первоначальном накоплении». В обоих случаях ни естественное разделение труда, ни естественный ход технического прогресса, ни вызревание торговой и буржуазной деятельности не признаются в качестве первичной движущей силы. Вместо этого в качестве источника произошедших преобразований берутся сельскохозяйственные отношения самого феодализма — даже не в его городских порах, а в его основополагающих отношениях собственности, в изменении отношений между землевладельцами и крестьянами, которое привело к подчинению непосредственных производителей правилам рынка ранее невиданными способами.
В этих новых рассуждениях мы впервые находим идею «способа производства» в её чисто марксистском смысле. Именно здесь Маркс прорабатывает мысль о том, что каждый тип общества обладает своим особым способом ведения хозяйства со своими законами и собственной логикой развития. Это совсем не то что предшествующие представления о развитии экономики как результате естественного развёртывания единой экономической логики. Согласно домарксистскому представлению, которое отчасти в своих ранних работах разделял и Маркс, общества, конечно, могут различаться, но их различия связаны не столько с различными формами устройства, обладающими собственной внутренней логикой, сколько с разными стадиями развития единой общественной формы или, в лучшем случае, с вариациями в характере и степени поддержки или сдерживания развёртывания этой единой естественной исторической логики. Марксова идея способа производства бросала вызов представлению, будто существует только один тип экономической логики, пусть даже эта логика и может быть скована или подавлена неэкономическими, особенно политическими, средствами.
Новые открытия Маркса исходили из критики политической экономии. Его анализ капитализма — это не только исследование конкретного типа экономической деятельности, но одновременно и, как сегодня бы сказали, деконструкция капиталистической теории средствами критического и дезавуирующего применения и преодоления тех самых понятий, которыми пользуется классическая политэкономия в собственных целях — в целях апологии капиталистического строя.
Марксова критика политической экономии позволила ему не только воспользоваться находками своих предшественников, но освободить себя от их ограниченности. Особенно заметна польза «Очерка критики политической экономии» для исторической науки. Исследование Марксом докапиталистических экономических формаций начинается с обманчивого заявления, что «анатомия человека — ключ к анатомии обезьяны». Его цель, как мы убедились, прямо противоположна той телеологии, которую часто видят в этом крылатом выражении. Он провозглашает своей целью освободить политэкономию от привычки приписывать прошлому черты капиталистического настоящего. В первую очередь эта привычка проявляется в приложении выведенных из капитализма понятий к другим формам общественного устройства, так что стирается своеобразие и этих форм, и самого капитализма. Маркс достигает цели, обращая эти понятия против них самих. В результате вместо их абсолютизации и изображения экономики докапиталистических формаций в качестве несовершенных и недоразвитых капитализмов, наоборот, вскрываются их различия, и тем самым неизбежно поднимается вопрос о том, каким образом возникла такая особая новая форма общественного устройства как капитализм — не в качестве созревания предшествующих форм, а в качестве их видоизменения.
Опубликовано в №3 "Культурной критики". Полная версия доступна в бумажном варианте журнала